«Мы работали по 20 часов в сутки»

29 июня 2020

Ветеран и труженица тыла – о своей судьбе, войне и Москве

 

День Победы для Анны Петровны Большаковой – праздник личный. Жизнь оказалась такой длинной, а все равно война кончилась как будто вчера. Она и говорит о войне так ясно, просто, с такими деталями и подробностями, будто пережила все это не 80 лет назад, а на прошлой неделе. Смотрит Анна Петровна немного сквозь тебя: как будто ты заслоняешь от ее подслеповатых голубых глаз что-то очень важное, что необходимо держать в фокусе, не упускать из виду. Так часто смотрят очень пожилые люди. И часто говорит обо всем пережитом в настоящем времени, отчего делается жутковато. Как будто она все еще там, в 1941-м.

 

«Работать некому. Все на фронте»

«Я в Москве с 39-го года. Деревенская девчонка. В домработницы приехала, — рассказывает Анна Петровна. – Семилетку закончила, а тут отец умер, пять человек осталось. Поехала на заработки».  Где работали ее хозяева – вспомнить уже не может. Хорошие, говорит, были. Не обижали. В квартиру прописали. В ней 17-летняя Анечка, тогда еще Никуличева, и осталась одна осенью 1941-го года: хозяйка с дочерью уехали в эвакуацию, хозяин ушел на фронт. «А я на завод военный устроилась работать. Заводы-то опустели. Все на фронте. Работать больше некому. Вот я и пошла», — говорит Анна Петровна. И еще несколько раз повторяет задумчиво: «Все на фронте. Все на фронте. Некому было работать»…

Бывший завод имени Ворошилова, что за Крестовским мостом, выпускал патроны, а после 1942-го года – еще и авиабомбы. Анна Петровна – дитя своего времени – твердо заучила, что рассказывать о заводе нельзя. Секретно. Даже спустя 80 лет. А вот про распорядок своей тогдашней жизни – уже можно. Что ж в ней секретного, в обычной, по меркам тех лет, жизни простого рабочего человека: «Работаю в две смены, по 12 часов. С 7.30 вечера до 7.30 утра. Кончаю работу и иду отмечаться в военный штаб. Там нас распределяют на общественные работы. Мы ставим ежи противотанковые. Копаем рвы вокруг Москвы. А потом меня направили в госпиталь».

«Сладкого чаю бы и хлеба с маслом»  

Молодых девчонок отправляли помогать врачам и медсестрам, выполнять тяжелую неквалифицированную работу – менять повязки, стирать портянки, переворачивать тяжело раненых. «Прикуривать просили, у кого руки ранены. Заверну папиросу, прикурю и в рот положу солдату. Сколько я их накрутила! Письма еще для них писали. Горшки выносили. Я работала в госпитале до 5 часов вечера, а через полтора часа, в 7.30 – опять на смену на завод. И там до утра у станка. По 20 часов в сутки. И всю войну так. Девчонки у нас на заводе от усталости засыпали на рабочем месте, травмировались. Пальцы теряли. Меня бог миловал», — говорит Анна Петровна и с каким-то уважительным удивлением смотрит на свои руки.

Эти руки за 4 военных года научились делать все. Но, конечно, не сразу: «Сделаю что-то не так, когда перевязываю рану, солдату больно. И он как давай на меня матом кричать! А я – плакать. Врач подойдет: “Аня! Ты знаешь, откуда он приехал, ты знаешь, что он видел? Что ты плачешь, помогай! Не обращай внимания, как они тебя там называют. Они нервные, они все видели”. И после этого я перестала плакать. Стала им поддакивать. Да, мол, такая я, руки-крюки, потерпи, родной».

И голод, постоянный голод. «Сидим с девчонками. Одна говорит: “Ой, я бы буженинки сейчас поела”. Другая: “А я бы колбаски”. И ко мне: “А ты чего?”. А я говорю: “А мне был сейчас сладкого чаю и белого хлеба с маслом”. Я вот об этом мечтала. Какая уж там буженина», — горько усмехается Анна Петровна. Крупы продавали по 2 кг на месяц (10 крупинок в день, уточняет она). Сахара – полкило. И хлеба давали полкило, а стахановцам – 700 граммов в день. Аня была стахановкой, но и повышенный паек не спасал. «Вся жизнь была – хлеб. Получу 700 грамм хлеба, съем – и я не наелась. Один раз украли карточку. Ну вы представляете, что это такое. Так плакала. Меня подруги-москвички спасли. Целый месяц домой водили, кормили. Я отказываюсь – у всех ведь война, у всех карточки. Но все равно затащат и покормят. Я ведь совсем одна была в Москве, ни родителей, ни родственников», — вытирает сухие глаза 97-летняя Большакова.

«Не отпустили в общежитие»

А потом война закончилась. Помогать в госпитале уже было не надо. Секретный завод, на котором работала Анна, перешел на выпуск гражданской продукции: делали алюминиевые половники с крючком («легкие такие, чтоб щи разливать», — уточняет она), жестянки для гуталина, детские игрушечные машинки. «Вернулись мои хозяева. Но они меня не выбросили. Хотя дочка их выросла, уже в школу ходит, няня не нужна ей больше. Я говорю: “Ну, я пойду в общежитие”. А в общежитии народу полно. Стали с фронта мужчины приходить, на завод пришли работать. Гулять с девчонками начали. Шумно стало. Меня мои хозяева и не отпустили. Живи, говорит, тут как жила», — продолжает рассказ Анна Петровна. Спала девушка… под столом. Комната была одна на всех – бабушка с дедом, родители и дочка, да еще и Аня бесприютная. Когда работала во вторую смену, могла на сундуке выспаться – хозяйская дочка Таня уходила в школу, и место освобождалось.

«Я жила у них до замужества. Они меня замуж и отдали в 1946 году — стол накрыли хороший. А ведь тогда еще все по карточкам было.  Нажарили рыбы, пирогов напекли. Такой мне вечер устроили. И мы дружили очень долго. В гости друг к другу ходили. С Таней, с дочкой их. Она на 13 лет меня младше была, а дружили, — тихо улыбается Анна Петровна. — Умерла моя Таня. Все они умерли. А я все живу, 97 лет…»

«Самая нарядная – Анька с первого этажа»

Она надолго замолкает. Смотрит в окно: внизу то и дело проплывают головы, каждый второй норовит заглянуть через в кухоньку, где за придвинутым к окну маленьким столом сидит прямая худощавая фигура труженицы тыла, участницы обороны Москвы Большаковой. Первый этаж, что поделаешь. «Да я давно не обращаю внимания. Живу тут 50 с лишним лет, конечно, привыкнешь», — угадывает мои мысли Анна Петровна. Ее и называли тут все – «Анька с первого этажа». Было в подъезде еще три Ани, но «Анька с первого» — всегда самая нарядная. «А я же ведь шила. Научилась шить, вышивать. Еще у свёкров когда жили – все вышивками, кружевами украшала. Свёкор, помню, приходит после работы, заходит в комнату, а у меня там кровать вся в кружевах, диван весь в вышивках. Он посмотрит и говорит: “О, ну мне тут делать нечего. Ни сесть, ни лечь – все белое, чистое”», — с улыбкой вспоминает Анна Петровна.

Эту квартиру на улице Широкой в 1967 г. Большаковы получили взамен двух комнатушек в деревянном бараке на Алексеевской, где они жили с родителями и братьями мужа. Трехкомнатная квартира на первом этаже досталась семье и за прошлые военные заслуги (муж Большаковой – фронтовик, воевал под Ленинградом, был тяжело ранен), и за текущие – старший сын тогда как раз ушел в армию.

В новую квартиру купили все новое, до крючка и гвоздика. Всю старую мебель оставили в родительском доме мужа. Денег особенно не было, но была заводская касса взаимопомощи. И друзья помогли. Журнальный столик для старшего сына Таня купила, та самая, которую Анечка Никуличева нянчила до войны. Вся обстановка квартиры, 50 лет назад очень модная, сохранилась.  И столик танин стоит. И трюмо когда-то шикарное.

  •  

«Мне в Медведково всегда нравилось. Почта рядом, Сберкасса рядом, магазины рядом, лес, речка рядом — купаться ходили… А чего еще надо? В центр как приедешь, так прямо вечером синий дым, запах машин», — говорит Анна Петровна. Теперь Широкая стала такой же большой и оживленной, как центральные улицы. На улицу ветеран Большакова выходит все реже: пыльно, шумно, даже опасно – столько транспорта, а она уже и ходит медленно, и слышит не очень хорошо.

Дом Анны Петровны попал в программу реновации. А это значит – ей, 97-летней, предстоит собирать вещи, переезжать, привыкать к новому жилью. Ей страшно – кто поможет упаковать коробки? Кто поднимет все на этаж? Все расставит по местам?

Анна Петровна, не волнуйтесь! Когда ваш дом будет переезжать, вам помогут – ничего не придется делать самой. И совершенно бесплатно. Это право записано в законе.

Автор текста: информационная служба Фонда реновации.